Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Тварей совершивших это ждёт свой Нюрнберг



[Свидетельства преступлений украинской хунты]
Погибшие 2 мая в Одессе.
Cписки жертв киевской хунты
Список пополняется.



Если удалят с ютуба, копии видео здесь
http://www.antimaidan.by/genocid-v-luganske-video/

Видео с ютуба удалили. На второй день.

Пользуйтесь http://rutube.ru


Эта женщина — Кукурудза Инна Владимировна — умерла в машине скорой помощи.










UPD:



КОНТАКТЫ ВОЕНКОМАТОВ НАРОДНОГО ОПОЛЧЕНИЯ


Донецк (с 9-00 до 18-00):
+38 095-636-05-20
+38 093-398-46-67
+38 096-045-84-74

На данный момент помимо граждан Украины, России и Белоруссии, на Донбассе на нашей стороне воюют так же граждане Израиля, Венгрии, Сербии. В ближайшее время туда приедут бойцы из одной "неожиданной" для многих западноевропейской страны.
UPD: А вот и обещанный сюрприз : В Донецк прибыли представители итальянской антифашистской организации "Миллениум", выразившие желание оказать поддержку ДНР.



Бабушка из Славянска: Если хотите, то запомните меня: Назаренко Лидия Васильевна. Вот это и всё, сыночек.


This girl was 6 years old. She died Slovyansk (eastern Ukraine) from the projectile - howitzers by massive bombing residential areas of the National Guard of Ukraine on June 8 in 13 hours. 15min. Bloody junta that came to power in a coup Kiev sponsored U.S., every day hundreds of people destroys the civilian population in eastern Ukraine disagree with illegal government.
10300654_583271978437158_1569717848952121656_n


Краматорск, последствия обстрела




18.06 при минометном обстреле пос.Голубовка под Славянском была убита мирная жительница Елена Данченко, 30 лет. Ее 5-летний сын Арсений был тяжело ранен осколками в голову и вскоре умер на операционном столе в больнице.



13.07. при артобстреле Луганска погибла молодая женщина с грудным ребёнком.


Горловская мадонна




27 июля при обстреле карателями Горловки погибла молодая женщина Кристина Сергеевна Жук (6.09.1990) с годовалой дочкой Кирой (9.09.2013).



05.08.14 Донецк


София, 4 года. Убита осколками снаряда 27.08 в г. Кировское


Ученик восьмого класса Даниил Кузнецов погибший 05 ноября в Донецке




11 Январь 2015г.  – Во время артобстрела в поселке Кряковка на Луганщине погибли три человека — 14-летняя девочка, ее мать и бабушка.

Саша Смирнов, 4 года. Погиб при обстреле Петровского района Донецка 25 января 2015 года вместе со своим отцом Иваном Александровичем Смирновым (1989 г.р.).




Полина 8 лет. Задавлена в г. Константиновке пьяными солдатами на МТЛБ






Аня Костенко
(13.02.2011) погибла в возрасте двух с половиной лет 13 августа 2014 года при обстреле карателями городского пляжа в Зугрэсе, к востоку от Донецка. Всего жертвами обстрела стали 20 человек, включая троих детей.

Погибшие дети Донбасса




31 июля 2014 года в Луганске Отец Владимир вышел на улицу и направился домой после вечерней службы. Подходя к улице Чапаева, он вдруг увидел в небе бомбардировщик, который сбросил восемь 500 килограммовых кассетных бомб на парашютах. После взрыва первых двух бомб батюшка получил тяжелое ранение в грудь и левую руку. Зажимая рану в груди, о. Владимир вышел из прохода между домами на ул. Чапаева. Встал на колени и начал молиться, крестясь целой правой рукой
Так о. Владимир сподобился мученической кончине в день памяти преподобного Серафима Саровского и почил, стоя на коленях, также как много лет до этого великий русский святой. Сиротами остались пятеро его детей.
Помните убийцы: «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли» (Быт. 4: 10).



Материалы пополняются.

Мысль

Всё получилось прям по песне: "А мне вчера дали свободу. А что я с ней делать буду." А сделать особо ничего и не успел.  Всё планов громадьё было похерено привязавшейся болезнью, с которой врачи за три недели так и не разобрались. И главное привязалась зараза,в обоих смыслах, ровно через неделю после увольнения. Нет чтобы неделькой раньше. В общем поеду поправлять здоровье в родовое имение. Кумыс, степь и прочее наследие предков. До осени.


О коммунизме и марксизме — 93

Для меня в советском было много необыденного. Это касалось и возможности обсуждать с живыми людьми очень глубокие интеллектуальные вопросы. Это же касалось и возможности ставить спектакли для дееспособных зрителей, стремящихся к разрешению политических проблем своего общества


Прежде чем продолжить обсуждение темы человеческого счастья, связи между этим самым счастьем и борьбой, а также того, будет ли при коммунизме иметь место эта самая борьба, кто с кем будет бороться и так далее, я должен дать короткое разъяснение по поводу упомянутой героем «Записок из подполья» птицы Каган.

Самый минимум содержательных сведений сводится к следующему: Каган — это птица счастья. Она обитает в иных мирах и приходит оттуда к людям. Поймать ее невозможно, да и не нужно. В этом ее отличие от Жар-птицы. Жар-птицу можно отследить и заставить приносить счастье — например, вырвав у нее из хвоста волшебное перо.

Птицу Каган нельзя ни отследить, ни принудить к тому, что нужно отслеживающему. Птица Каган может только сама захотеть кого-то осчастливить. Причем тот, кого она делает счастливым, должен молчать по поводу встреч с птицей Каган. Иначе обиженная птица отнимет у болтуна дарованное ему счастье.

Почему герой Достоевского говорит именно о птице Каган? В том числе и потому, что Достоевский четыре года (1850–1854) находился на каторге в Омске, куда он попал после осуждения по делу петрашевцев. Отбыв каторгу, Достоевский занялся литературным творчеством. В одном из первых своих произведений, которое называется «Записки из Мертвого дома», Достоевский широко использовал свой каторжный опыт.

«Записки из Мертвого дома» — это своего рода литературные зарисовки разного рода каторжных сюжетов. Описывая острог, в котором каторжане отбывают заключение, Достоевский делает автором этих описаний некоего дворянина Горянчикова, который отбыл на каторге 10 лет за то, что убил из ревности свою жену.

В одной из таких литературных зарисовок, в качестве одного из первых впечатлений героя об остроге фигурирует эта самая птица Каган.

Зарисовка, в которой она фигурирует, такова. Арестованные — некий толстяк и высокий угрюмый арестант — ссорятся по незначительному поводу и начинают друг друга оскорблять. Толстяк обвиняет высокого арестанта в том, что у того начисто отсутствует некая «фартикультяпность». Высокий арестант называет толстяка бирюлиной коровой, отъевшейся на острожном чистяке. Рассердившись, толстяк словесно атакует высокого арестанта, спрашивая его, что он за птица такая. Высокий арестант отвечает: «То и есть, что птица».

Толстяк не унимается. Он спрашивает арестанта: «Какая [птица]?» Высокий арестант отвечает: «Такая». Толстяк: «Какая такая?» Высокий арестант: «Да уж одно слово такая». Толстяк: «Да какая?»

Герой Достоевского, наблюдающий за этой перепалкой, так описывает все, что произошло после пикирования по принципу «какая — такая».

«Оба впились глазами друг в друга. Толстяк ждал ответа и сжал кулаки, как будто хотел тотчас же кинуться в драку. Я и вправду думал, что будет драка. Для меня всё это было ново, и я смотрел с любопытством. Но впоследствии я узнал, что все подобные сцены были чрезвычайно невинны и разыгрывались, как в комедии, для всеобщего удовольствия; до драки же никогда почти не доходило. Все это было довольно характерно и изображало нравы острога.

Высокий арестант стоял спокойно и величаво. Он чувствовал, что на него смотрят и ждут, осрамится ли он или нет своим ответом; что надо было поддержать себя, доказать, что он действительно птица, и показать, какая именно птица. С невыразимым презрением скосил он глаза на своего противника, стараясь, для большей обиды, посмотреть на него как-то через плечо, сверху вниз, как будто он разглядывал его как букашку, и медленно и внятно произнес:

— Каган!..»

Известный почвенный философ Лев Исаакович Шестов (1866–1938) в своей книге «Достоевский и Ницше» задается вопросом, «почему Достоевский, к удивлению его современников, с таким странным упорством отказался благоговеть пред гуманными идеями, так безраздельно господствовавшими в шестидесятых и семидесятых годах в нашей литературе? Н. К. Михайловский справедливо видел в нем «злонамеренного человека» (как только этот эпитет забрел на страницы сочинений Н. К. Михайловского — мы привыкли его встречать в иных местах)».

Николай Константинович Михайловский (1842–1904) — один из выдающихся интеллектуалов своего времени, занимавшийся и публицистикой, и литературоведением, и критикой, и переводами, и социологией. Но более всего — теоретическим обоснованием народничества. Михайловский был властителем дум так называемой народнической интеллигенции, мечтавшей о сближении с народом ради его поднятия на борьбу. Он два раза (в 1882 и 1891) высылался из Санкт-Петербурга за связи с революционными организациями.


Другим столь же видным теоретиком народничества был Петр Лаврович Лавров (1823–1901). Михайловский и Лавров — современники, прекрасно знакомые друг с другом и фактически вращавшиеся в одном круге идей. Но если Михайловский до своей смерти оставался в России, то Лавров в 1870 году бежал в Париж. Бежать ему помог русский революционер Герман Александрович Лопатин (1845–1918). Лопатин был очень близок к Марксу. Возможно, он был для Маркса самым близким из всех русских революционеров. Лопатин был членом Генерального совета Первого интернационала, он же — Международное товарищество рабочих. Этот Интернационал возглавлял Карл Маркс. Лопатин был одним из авторов первого перевода «Капитала» на русский язык.

Лавров, бежав при помощи Лопатина из России, вошел в плотный контакт с марксистами, вступил в Первый интернационал, организовывал помощь Парижской коммуне, обсуждал эту помощь с Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, представлял во Втором интернационале армянскую партию «Гнчак» (марксистская партия, стремившаяся к расширению Армении и ее превращению в страну социализма). И Лавров, и Михайловский — теоретики, работавшие на стыке народничества с марксизмом. Кстати, петрашевцы, в число которых входил молодой Достоевский, тоже были недалеки от коммунистических идей, современники часто называли их коммунистами.

Лев Шестов справедливо утверждает, что некоторые (очень важная оговорка, что именно некоторые) мысли «подпольного» человека — это мысли самого Достоевского.

Не оспаривая такой тезис Шестова в случае, если речь идет именно о некоторых мыслях, я готов согласиться с Львом Исааковичем в том, что одна из таких мыслей — о неглупости русского человека. Вот что говорит об этом герой «Записок из подполья»:

«У нас, русских, вообще говоря, никогда не было глупых надзвездных немецких и особенно французских романтиков, на которых ничего не действует, хоть земля под ними трещи, хоть погибай вся Франция на баррикадах, — они все те же, даже для приличия не изменятся и все будут петь свои надзвездные песни, так сказать, по гроб своей жизни, потому что они дураки. У нас же, в русской земле, нет дураков; это известно; тем-то мы и отличаемся от прочих немецких земель».

Читатель, не знакомый с «Записками из подполья», может счесть такое высказывание за похвалу русскому человеку. Дабы он не заблуждался, приведу окончание этого якобы восхвалительного пассажа:

«Свойства нашего романтика — это всё понимать, всё видеть и видеть часто несравненно яснее, чем видят самые положительнейшие наши умы; ни с кем и ни с чем не примиряться, но в то же время ничем и не брезгать; всё обойти, всему уступить, со всеми поступить политично; постоянно не терять из виду полезную, практическую цель (какие-нибудь там казенные квартирки, пенсиончики, звездочки), усматривать эту цель через все энтузиазмы и томики лирических стишков и в то же время «и прекрасное и высокое» по гроб своей жизни в себе сохранить нерушимо, да и себя уже кстати вполне сохранить так-таки в хлопочках, как ювелирскую вещицу какую-нибудь, хотя бы, например, для пользы того же «прекрасного и высокого». Широкий человек наш романтик и первейший плут из всех наших плутов, уверяю вас в том... даже по опыту».

Начав во здравие, то есть приподняв русского романтика над романтиками западными в духе самого «ура-патриотического» славянофильства, герой «Записок из подполья» кончает, как мы видим, за упокой, то есть приподняв русского романтика, кидает его в бездну и при этом хохочет, приговаривая: «Сволочь ты, сволочь неописуемая».

Лев Шестов, прекрасно понимая, чем именно занимается Достоевский, которого он хочет использовать для антизападного русского почвенничества, но которого при этом по понятным причинам побаивается, так спорит с Достоевским, говорящим, что «среди русских романтиков нет дураков» (а есть одни подлецы: конечная мысль «подпольщика» именно в этом):

«Уж будто у нас нет «дураков»! — одергивает Шестов Достоевского, — А кто по ночам воспевал Макара Девушкина? Кто обливался слезами над Наташей даже в ту пору, когда земля уже трещала под ногами? Увы, этих страниц прошлого не вытравить из памяти, сколько ни хитри. Из всех наших романтиков Достоевский был самым мечтательным, самым надзвездным, самым искренним».

Обсуждая, как именно Достоевский сводит счеты с этой своей искренностью, Лев Шестов вспоминает слова героя «Записок из подполья» о некоей стене бе­зусловности, о том, что перед этой стеной «непосредственные люди... искренне пасуют. Для них стена не отвод, как, например, для нас... не предлог воротиться с дороги. Нет, они пасуют со всей искренностью. Стена имеет для них что-то успокоительное, нравственно разрешающее и окончательное, пожалуй даже, что-то мистическое».

Шестов, который сопоставлял философию Достоевского не только с философией Фридриха Ницше (это он делал с упоением), но и с философией великого немецкого мыслителя Иммануила Канта, анализируя вышеприведенное высказывание из «Записок из подполья», пишет: «Кто не узнает в этой стене кантовских a priori (изначальных, не требующих обоснования понятий — С.К.), поставленных пред Ding an sich (вещь в себе, которая для Канта носит априорный характер — С.К.)? Философов они очень удовлетворяли, но Достоевский, которому больше всего на свете нужно было это «успокоительное, нравственно разрешающее и окончательное», сознательно предпочитает лучше расшибить голову о стену, чем примириться с ее непроницаемостью. <...> Достоевский не может возвратиться к прежнему успокоению, к той стене, которая заключает в себе столько нравственно разрешающего и окончательного для непосредственных людей. Лучше какая угодно правда, чем такая ложь, говорит он себе — и отсюда у него мужество, с которым он глядит в лицо действительности. Помните почти бессмысленное, но гениальное выражение шекспировского Лира: «От медведя ты побежишь, но, встретив на пути бушующее море, к пасти зверя пойдешь назад»? Достоевский побежал от действительности, но, встретив на пути идеализм — пошел назад: все ужасы жизни не так страшны, как выдуманные совестью и разумом идеи».

Далее Шестов приводит тот отрывок из «Записок из подполья», в котором «подпольщик» говорит о выстраивании хрустального дворца, о прилете птицы Каган и о джентльмене с ретроградной физиономией. С этим отрывком я уже ознакомил читателя. Приведя этот отрывок, Шестов пишет:

«Очевидно, вы имеете тут дело не с диалектиком. Достоевскому не до спора, совсем не до спора. Он ведь не чужие, а свои собственные надежды убивает <...> В «Записках из подполья» Достоевский отрекается от своих идеалов, которые, как ему казалось, он вынес нетронутыми из каторги. Я говорю «казалось», ибо на самом деле то, что он принимал во время своей жизни в остроге и в первые годы свободы за идеалы, была лишь — надеюсь, теперь это очевидно — обманчивая вера, что по окончании срока наказания он станет прежним вольным человеком. Как и все люди, он принимал собственную надежду за идеал и торопился вырвать из себя все воспоминания о каторге или, по крайней мере, приспособить их к условиям новой жизни. Но его старания ни к чему или, вернее, почти ни к чему не привели. Каторжные истины, как он их ни приглаживал и ни прибирал, сохранили слишком явные следы своего происхождения. Из-под пышных уборов глядели на читателя угрюмые, клеймленные лица, виднелись бритые головы. В шумихе громких слов слышался звон цепей».

Можно было бы идти и далее по пути сравнения коммунистических идей, они же — прилетевшая птица Каган у Достоевского, с идеями самого Достоевского, для которого лишенное противоречий, а значит, и борьбы коммунистическое общество — это «скучища неприличнейшая» (так назвал черт из «Братьев Карамазовых» вечное возвращение в духе Ницше, оно же — бесконечное повторение миров, бесконечно исчезающих с тем, чтобы опять повториться).

Но я выберу совершенно другой путь. И попытаюсь извлечь что-нибудь не столь интеллектуально пресное из столкновения процитированных мною выше умных и глубоких утверждений — с чем-то абсолютно другим. А ну как при таком столкновении возникнет искомая нами искра, способная хоть ненадолго осветить неочевидные проблемы марксизма и коммунизма?

Для столкновения я задействую птицу Каган. А также свой непосредственный опыт советского обыденного существования. Для меня в советском было много необыденного. Это касалось и возможности обсуждать с живыми людьми (живыми в смысле веры в возможность что-то менять) очень глубокие интеллектуальные вопросы. Это же касалось и возможности ставить спектакли для дееспособных зрителей, стремящихся к разрешению политических проблем своего общества и не считающих себя изгоями, живыми тенями. Всё это составляло для меня необыденный пласт моего советского существования с конца 1960-х по начало 1980-х годов. Для меня этот пласт и сейчас представляет абсолютную ценность. И по причине моей неизменной любви к нему, и по причине отсутствия чего-то подобного в нынешней действительности.

Но кроме необыденности была и обыденность. Особо остро я ее ощущал не при проведении полевых геофизических работ, хотя, казалось бы, там-то уж можно было столкнуться с чем-то суперобыденным (само проживание на отдаленных и совсем не пафосных территориях, постоянные столкновения с обитателями этих территорий и т. д.).

И всё же острее всего я ощущал советскую обыденность той эпохи, которую, в общем-то, не зря именуют эпохой застоя, убегая на праздники из Москвы. Дело в том, что, отнимая у актеров своего самодеятельного театра всё свободное время, я по многим причинам оставлял им возможность пообщаться на праздники со своими родными и близкими. Помимо причин общего характера (когда-то они должны были с ними общаться) имели место и причины частного свойства, причем весьма немаловажные. Праздники, заполняемые всем тем, что было свойственно праздникам той эпохи, мне казались небезопасными. Потому что молодость, эмоциональность в сочетании с обязательными спиртными напитками, достаточно раскрепощенными танцами и прочим наносили ущерб создаваемой мною творческой коллективности. А ну как окажутся подорваны некие константы складывающихся очень молодых и непрочных семей? Как потом работать в условиях подрыва этих констант, если подрыв обернется испорченными отношениями между членами коллектива?

Словом, я стихийно стремился избежать тех слагаемых театральной жизни, которые именовались богемными. Понимая, что богема вообще опасна для творчества, а в самодеятельных коллективах, стремящихся к суперпрофессионализму и работающих на износ, она особо опасна.

Но как-то праздники надо было справлять. Я описываю период, когда мне было 20–35 лет. Празднование в узком семейном кругу не устраивало ни меня, ни мою супругу. Поэтому мы заказывали себе на Новый год гостиничный номер в крупном и интересном провинциальном городе. Одновременно с этим мы заказывали себе столик в ресторане, чтобы отметить Новый год вместе с другими обитателями этого провинциального города. Делали мы это с каким-то странным упорством. И потому опыт таких празднований — это мой первичный материал для социологического или социопсихологического исследования. Если, конечно, под таковым иметь в виду полевую неформальную социологию и психологию.

Утверждаю на основе богатого опыта, что самой популярной песней во время подобных праздников в конце того периода, когда я имел возможность проводить такие специфические полевые исследования, была песня про птицу Каган. Она же — «птица счастья завтрашнего дня». Знакомлю читателя с текстом песни:

Птица счастья завтрашнего дня
Прилетела, крыльями звеня...
Выбери меня,
Выбери меня,
Птица счастья завтрашнего дня.

Сколько в звездном небе серебра!
Завтра будет лучше, чем вчера.
Лучше, чем вчера,
Лучше, чем вчера,
Завтра будет лучше, чем вчера.

Где-то гитара звенит...
Надежное сердце любовь сохранит.
Сердце любовь сохранит,
А птица удачи
Опять улетит...

Будет утро завтрашнего дня,
Кто-то станет первым, а не я...
Кто-то, а не я,
Кто-то, а не я
Сложит песню завтрашнего дня.

Нет на свете танца без огня,
Есть надежда в сердце у меня.
Выбери меня,
Выбери меня,
Птица счастья завтрашнего дня!

Песня моя прозвучит...
Надежное сердце любовь сохранит.
Сердце любовь сохранит.
А птица удачи
Опять прилетит...

Авторами песни были Николай Николаевич Добронравов, лауреат Государственной премии в 1982 году, и его супруга, композитор Александра Николаевна Пахмутова, Герой Социалистического Труда, народная артистка СССР и так далее.

Несколько слов о Пахмутовой. Телевизионная программа «Суд времени», в которой я спорил с Леонидом Млечиным и Николаем Сванидзе, впечатлила достаточно широкие общественные круги. Впечатлили и мои победы над оппонентами с разгромным счетом, и занимаемая мною позиция. На пике этой общественной реакции я был приглашен на некий Новый год, справляемый относительно просоветской элитой, чьим знаменем был, разумеется, Евгений Максимович Примаков. По протоколу празднества сначала надо было заслушать доклад Евгения Максимовича, а потом перейти в зал, где стояли ресторанные столики и нужно было насладиться как изысканной пищей, так и тщательно отобранной данной элитой пищей духовной. Каковой были определенные песни.

Во время доклада Евгения Максимовича мне несколько раз улыбнулась очень милая женщина, которая была уверена, что я ее знаю, потому что ее знают все, и которая явно сдержанно симпатизировала мне в силу своего знакомства с вышеуказанной телепередачей. Эта женщина мне очень обаятельно улыбалась — скромно, мило, сдержанно и обаятельно. Я старался ответить тем же. Потом мы перешли из конференц-зала в зал, где проходил праздник. Меня посадили за стол с какими-то банкирами. А оркестром и певцами руководила та самая женщина, которая мне так сдержанно и обаятельно улыбалась. Я спросил своих соседей: «А кто эта женщина?» Соседи уставились на меня как на последнюю деревенщину и через губу сказали: «Александра Николаевна Пахмутова». Началось поедание изысканной пищи, а также пищи духовной в виде песен Александры Николаевны и ее супруга. Песни были тщательно отобраны. Они должны были быть стопроцентно советскими в смысле ностальгийности и полностью стерильными в идеологическом плане.

То есть песня «И вновь продолжается бой» не могла быть включена в репертуар этого «просоветского» элитного праздника, а песня «Как молоды мы были» могла и должна была быть включена. Александра Николаевна дирижировала оркестром с большим чувством собственного достоинства. Певцы нового поколения пели. Удержавшиеся на плаву советские элитарии, перешедшие в постсоветский период, с аппетитом ели и очень тепло реагировали на адресацию к своей молодости, избавленную от каких-либо следов советской коммунистической идеологичности.

Я смог вытерпеть всё это до первого перерыва. После чего, выразив предельное уважение к собравшимся, покинул впечатлившее меня праздничное действо. Когда я уходил, один из соседей по ресторанному столику спросил меня с суеверным ужасом: «Вы действительно не знаете Пахмутову?» Я действительно не знал ее. Потому что в моем репертуаре молодости были, о ужас, песни Галича, Высоцкого, Бродского, еще 10–12 авторов. Но в этом репертуаре не было песен Пахмутовой. Так случилось, что те, для кого эти песни были субкультурно значимы, в значительной части своей сдали СССР, причем не без удовольствия. Я говорю не о простых людях, а об элите советского периода. Было ли это случайным?

Но вернемся к песне про птицу Каган.

(Продолжение следует.)

ИА Красная Весна

http://rossaprimavera.ru/article/7149d2e9

«Бог стал человеком и умер в Освенциме». Рецензия на постановку оперы "Пассажирка"

«Бог стал человеком и умер в Освенциме». Метафизика «Пассажирки» Моисея Вайнберга

Часто слава находит гениев лишь после их смерти. Такой судьбы, к сожалению, не избежал и композитор Моисей Вайнберг. Премьерой его оперы «Пассажирка» открыл свой новый сезон Екатеринбургский театр оперы и балета. Событие важное не только для Урала, но и для всей оперной России: написанная ещё в 1968 году по заказу Большого театра, «Пассажирка» лишь в этом году была впервые представлена российскому зрителю в полноценном сценическом воплощении.

Опера, посвященная памяти жертв Освенцима, была написана по одноименной повести польской писательницы Зофьи Посмыш, которая сама пережила ужасы немецких концлагерей. Повесть Посмыш по сути автобиографична, как и другие её произведения. По сюжету бывшая надзирательница Освенцима Лиза Франц плывёт на теплоходе со своим мужем в Бразилию, чтобы начать новую жизнь, никто не знаёт о её прошлом. Среди других пассажиров она встречает девушку, которая напоминает её бывшую заключённую Марту. Действие постоянно перемежается между внезапной встречей на теплоходе и событиями из лагерного прошлого. Подобная история однажды случилась и с Зофьей Посмыш, когда она, прогуливаясь по Парижу, услышала знакомый до ужаса голос, напомнивший ей её надзирательницу. Имена некоторых героев также совпадают с реальными персонажами из жизни писательницы.

За происходящее на сцене отвечали режиссёр Тадэуш Штрасбергер и художник по костюмам Вита Цыкун. В результате получилась, что называется, классическая постановка: никакого постмодернизма и даже никакой «отсебятины». Всё в уральской опере сделано так, чтобы передать ужас Освенцима и бездушие послевоенного гламурного буржуазного мира. Вместо занавеса — фотография, сделанная внутри газовой камеры, прожектора ослепляют, а печи крематория постоянно горят и дымят, немецкие офицеры холодны и беспощадны, как настоящие посланники смерти. Другой план оперы — встреча на теплоходе и всё, что за ней последовало, — не менее богат по своему художественному содержанию: бывшая надзирательница Лиза Франц не может спрятаться от самой себя среди окружающих её дорогих вещей, вечеринок и выпивки. Одна только мысль о том, что вместе с ней на теплоходе плывёт та самая Марта, сводит её с ума. До самого финала она не может понять, бред это или реальность.

«Пассажирка» в уральской трактовке — это не история двух героев-антагонистов, здесь каждый узник Освенцима предстаёт как уникальная личность со свойственными одному ему чувствами и переживаниями, но все они разделили общую трагическую судьбу. Безличны только надзиратели концлагеря (исключая Франц), которые предстают идеальными машинами для убийства, не знающими сострадания, безэмоциональность нацистов разбавлена разве что дьявольским смехом. Кстати, столь же безличны и пассажиры теплохода, которые гуляют и веселятся, не вспоминая о войне, закончившейся 15 лет назад.

Большую роль в опере играет хор — это голос миллионов убитых из прошлого. К сожалению, нельзя сказать, что коллектив уральского театра справился с этой работой: голоса слабые, резкое гортанное звучание не радовало слух, не было единого звукового массива, какой должен создавать оперный хор. Вряд ли эта неудача мотивирована режиссерским замыслом — перед нами досадная недоработка хористов. Чего нельзя сказать о солистах театра — они работают на пределе. Можно только поразиться, как им удалось до конца выдержать ту мощь и экспрессию, которую заложил в своей музыке Вайнберг. То же относится и к театральному оркестру, дирижёр-постановщик Оливер фон Дохнаньи проделал большую работу: прочувствованы тончайшие динамические нюансы, фразировка отшлифована до мелочей. Киксы медных правда всё же пробрались в эту оркестровую идиллию, но им не удалось испортить общего впечатления. Слабоват был по исполнению и номер с «Чаконой» Баха, но общее драматическое действие сгладило этот недостаток.

Музыкальный язык Вайнберга довольно сложен для восприятия. Как бы вы себе представили музыкальный ритм, характеризующий события в Освенциме и безумие бывший надзирательницы? Вайнберг всё это осмыслил и написал. Его партитутра — это не хаос, как иногда может показаться, это сложный комплекс определённых мотивов, интонаций и ритмов, характеризующих многообразие драматических ситуаций. Например, когда действие происходит на теплоходе, звучит танго, точнее его образ, стилизация танго. Оно предстаёт здесь как неотъемлемая часть пребывающего в забвении буржуазного мира, Вайнберг намеренно коверкает его, делает как бы кривым и косым, изображая болезненное состояние западного общества. Некоторые стилистические аналогии можно здесь провести с творчеством Шнитке, который тоже окарикатуривал популярные шлягеры, но замысел Вайнберга намного глубже. По сложности музыкального языка и мысли он, конечно же, близок к Шостаковичу. Иногда кажущийся хаос сменяется временным спокойствием, это происходит лишь в концлагере в моменты особо значимых личных переживаний его узников. Наиболее ярким примером является сольный номер русской девушки Кати. Заключённые просят её рассказать о России, а она в ответ поёт им лирическую протяжную песню — одна, в полной тишине.

Русская лирическая протяжная выступает в «Пассажирке» как музыкальный антагонист безумному европейскому танго и такому же безумному вальсу — по сюжету любимому произведению немецкого офицера. Этот вальс открывает второе действие, ещё раз он звучит на теплоходе, во время танцевального вечера: Марта специально заказала его музыкантам, чтобы подать сигнал своей бывшей надзирательнице. «Вальс из ада», так назвала его Франц, является особым музыкальным символом, связанным с их судьбами. Тадеуш — возлюбленный Марты, скрипач, должен был исполнить его перед высокопоставленными офицерами СС. «Играй как перед Господом Богом, скоро ты встретишься с ним», — командует один из палачей, но вместо этого Тадеуш заиграл «Чакону» Баха. Скрипка начинает солировать, её подхватывает оркестр, фактура постепенно уплотняется, поверх неизменной оригинальной мелодии накладываются чуждые неаккордовые звуки. Кажется, будто музыка разрушается, восходящие квинтовые построения у медных ломают её, словно человеческий хребет. Эсэсовцы не выдерживают и убивают Тадеуша, вместе с этим разбивая его скрипку о пол.

Эта сцена, наряду с песней Кати, не только является драматически одной из самых сильных во всей опере — в ней есть и определённый метафизический символизм. Если русская песня являлась как наше противопоставление европейскому безумию, то сцена с Бахом — это образ крушения европейским миром своих же, когда-то им созданных, идеалов. И здесь можно провести параллель с романом писателя-антифашиста Томаса Манна «Доктор Фаустус», герой которого Адриан Леверкюн мечтал уничтожить Девятую симфонию Бетховена — музыкальный символ достижений европейского развития, символ прогресса и гуманизма. Но Бах отсылает нас несколько дальше, он является музыкальным символом европейского трансцендентного постижения бытия. Музыка Баха вся словно пронизана божественным началом, а «Чакона» является одной из вершин его творчества. И в семантическом смысле в «Пассажирке» Вайнберга бывшие гуманисты-европейцы, а теперь человеконенавистники-фашисты, убивая Тадеуша, играющего Баха, и разбивая его скрипку, убивают Бога. Убийство Бога (воплощенного в музыке Баха) Вайнберг показывает и музыкальными средствами, рассыпая «Чакону» на кусочки по ходу её исполнения.

Философская линия прослеживается и в других сценах. Среди узниц концлагеря есть верующая христианка, которая постоянно молится и говорит о Боге. Одна из заключённых спрашивает её: «А у немцев есть свой бог?» «Не знаю, — отвечает та. — Наверное, есть». «А какой он? — продолжает интересующаяся девушка. — Страшный и с палкой?» Или — фраза из другого разговора заключенных: «Мне кажется, что Бог стал человеком и умер здесь, в Освенциме». Перед своей смертью верующая молится, просит спасения для всех и несколько раз повторяет: «Если Ты есть…» Вайнберг не выступает здесь в роли безрадостного атеиста, он выражает в своей опере метафизически страшную мысль: люди сами убили Бога, которого однажды создали. А если люди убили Бога, то на какой основе теперь должен строиться мир?

«Пассажирка» Вайнберга — глубоко философское произведение, наполненное как экзистенциальной, так и морально-этической проблематикой. Одна из узниц концлагеря сотрудничает с эсэсовцами в надежде, что останется в живых, но по её безумному поведению и истерическим воплям становится понятно, что эту надежду она уже давно потеряла. В конце она вместе с другими заключенными идёт на смерть. Можно ли в столь предельной для человека ситуации оставаться человеком? Можно. Кто-то кончает жизнь самоубийством, отказываясь от участи быть загнанным в печь. Франц постоянно пытается склонить Марту к предательству (её возлюбленный Тадеуш был членом сопротивленческого подполья). Марта же отказывается предавать даже перед лицом смерти, как и Тадеуш отказывается играть дьявольский вальс для немецких офицеров.

Эпиграфом к опере служат слова Поля Элюара: «Если заглохнет эхо их голосов, то мы погибнем». Опера взывает не только к сохранению исторической памяти, её интенция — «Помнить и не прощать». Зофья Посмыш, чудом выжившая в Освенциме, и Моисей Вайнберг, потерявший там всю семью, помнят и простить никогда не смогут, это они выражают в своём творчестве. По ходу развития сюжета раскрывается психологический образ Лизы Франц, мотивы её поступков. Если сначала она пытается оправдать себя тем, что была на службе, как и все, и выполняла приказ, то впоследствии уже говорит, что не чувствует вины и гордится своим прошлым. «Неужели я обязана отвечать за всё и за всех?», — вопрошает Франц. «Нет, не обязана. Была война, прошло много лет. Мы имеем право забыть», — отвечает ей её муж Вальтер. Только вот Марта, которую Франц сама приговорила к смерти,  забыть не может. Так обязана ли отвечать Франц за свои преступления? Она не понесла никакого наказания. В реальности ведь многим из палачей удалось скрыться, некоторые из них затем даже устроились на высокопоставленные должности в государственные и коммерческие структуры.

Спектакль вызывает закономерный зрительский восторг, однако растревоженная музыкой Вайнберга душа отказывается кричать «браво» артистам, выходящим на поклон в эсэсовской форме. В одной из сцен оперы садист-эсэсовец жалуется, что печи не справляются с объемами подлежащих уничтожению людей. «Люди — плохие дрова, они не хотят гореть», — отвечает ему другой. Своей откровенной прямотой «Пассажирка» взламывает сознание зрителя, оказывая на него мощное эмоциональное воздействие.

Сергей Вилисов
Статья опубликована в интернет-журнале «Театральная критика»




Ты помнишь, как все начиналось?

Оригинал взят у pterozavtr в Ты помнишь, как все начиналось?
Произошел тут у меня разговор с одним сетевым собеседником на тему о государственности, патриотизме и тому подобных материях. На каком-то этапе в качестве или вместо аргумента собеседник кинул ссылку на песню Юрия Кукина "Город". Де вот единственная "держава" гражданином которой он себя ощущает - это не было сказано, но подразумевалось. Песню эту помню с детства, но раз дали ссылку - заново послушала.



Занятно, но автор клипа положил песню Кукина на серию гротескных картинок, изображающих резвящихся детишек и веселых румяных старичков, похожих на больших младенцев. Получилось очень точно и в тему, почти сатирично.

Collapse )

Репортаж очевидца об открытии памятной доски Маннергейму



Сегодня на установке мемориальной доски Маннергейму я как в цирке побывала (надеюсь, цирк не обижается на меня за такое сравнение). Это уже вторая попытка, прошлогодняя не состоялась, теперь Мединский позвал на подмогу Иванова и военных....
К полудню на Захарьевской улице перед фасадом военного института начали собираться горожане и журналисты, количество полицейских, военных и сотрудников «в штатском» превышало количество гражданских в несколько десятков раз, и они медленно, но верно теснили гражданских подальше от здания института. Публика начинала громко возмущаться.
-Мы против установки мемориальной доски Маннергейму, потому что он в годы Второй мировой войны был главнокомандующим финской армии, замыкал кольцо блокады вокруг Ленинграда, - заявляли патриоты. – Год назад не получилось установить, и сейчас не допустим. Как говорил комбриг Серпилин в «Живых и мертвых», они повторили – и мы повторим!
На дорогу перед закрытой пока мемориальной доской вывели роту почетного караула и оркестр. Пока музыканты настраивали инструменты, караул маршировал вдоль здания.
-Как не стыдно полковнику, что на стенах его здесь висит пособник фашистов?! –кричали в спину проходившему офицеру. Полковник даже не оглянулся, зато откликнулся один из военных музыкантов.
-Совершенно с вами солидарны! – раздался голос из оркестра. – Но мы люди подневольные, нам приказали, мы пришли.
-Преступные приказы не исполняются, товарищи офицеры! – прокричали ему в ответ, но оркестр начал репетицию.
Из ворот института вышла шеренга курсантов, командиры скомандовали – рассредоточиться по периметр! – и люди в военной форме буквально оцепили часть Захарьевской улицы от института до противоположной стены. Журналистов оттеснили к фасаду дома напротив. Оказалось, что даже аккредитация на экономический форум не давала права подойти ближе к месту событий – на установку доски Маннергейму нужно было получить аккредитацию в министерстве обороны. Не повезло и финскому журналисту Мартти Киуру – его с аккредитацией форума и представителя финской прессы тоже не пропустили ближе.
-Как вы относитесь к установке мемориальной доски Маннергейму? У вас в Финляндии есть доска маршалу Жукову? – наседали на финна собравшиеся патриоты.
-А что вы скажете о его действиях в 1939 году?! – пытался отбиваться от раззадоренной публики финский журналист.
-Лучше бы установили доску Урхо Калева Кекконену, вот он точно много сделал, мы бы поняли! – заявил Борис Любимов.
Как рассказал господин Киуру, финское консульство в Петербурге не получило официального приглашения на церемонию открытия доски Маннергейму. В телефонном разговоре пресс-служба консульства подтвердила, что приглашения не было.



Журналистов и публику окончательно вытеснили подальше от здания института, во внутренний круг запустили молодых людей с букетами цветов. А к собравшимся за внешним кругом оцепления петербуржцам неожиданно вышел Виталий Чуров.
-Я вообще-то пенсионер, волею судеб – на общественной работе, председатель научного совета военно-исторического общества, - пояснил публике свое появление бывший председатель ЦИК, заслуживший славу «всероссийского сказочника» за свои легендарные объяснения нарушений, происходивших во время выборов. Публика замерла в ожидании объяснений происходящего.
– На самом деле мы с вами присутствуем на образовании городской легенды, что для меня совершенно неожиданно, - начал свой рассказ господин Чуров. – Меня тут спросили, кто инициатор? Это покойный писатель Леонид Васильевич Власов, российский биограф Маннергейма, прославившийся тем, что разоблачил фальсифицированные мемуары Маннергейма.
-Так ведь он покойник! – раздались из толпы недоуменные возгласы. – А Маннергейм вокруг Ленинграда блокаду замыкал.
–В данном случае мы говорим о генерале русской армии, и мне нет никакого дела до того, что он стал потом маршалом маленькой Финляндии. И вообще – вы за Советский Союзе? Я – тоже, я тоже с уважением отношусь к Сталину. Давайте так – Маннергей фигура спорная, но назовите мне хотя бы одну политическую фигуру неспорную?- свернул господин Чуров на мутную тему.
-Зачем спорной фигуре вешать доску? – недоумевали собравшиеся.
-Это политика, я ей больше не занимаюсь, тут история, и сегодня мы отмечаем 100 лет последней победы русской императорской армии в Первой мировой войне, великой войне за цивилизацию!
В это время во внутреннем круге перед стеной института началось движение, Чуров двинул в стороны выходивших из машин Мединского и Иванова. Заиграл оркестр, белая занавеска упала с барельефа. Мединский положил цветы, Чуров истово крестился на изображение Маннергейма.
-В этот исторический день…- донеслось до собравшихся за оцеплением горожан. Сильные порывы ветра относили слова Сергея Иванова в сторону.
-Открытие доски станет шагом к преодолению раскола… - ветер оборвал слова Мединского. Чуров снова несколько раз перекрестился.
Мимо открытой мемориальной доски зашагала рота почетного караула.
-Не отдавайте ему честь, это же позор! – раздались крики из-за внешнего оцепления.
Следом, под бодрый марш, отправился оркестр. Дойдя до арки во двор, оркестр перестроился, остановился на месте и снова заиграл. Под гром «Прощания славянки» министры, их замы и «пенсионеры волею судеб», погрузились в машины и скрылись с места событий.
Закапал дождь, на телефоны поступило сообщение МЧС о штормовом предупреждении, публика начала расходиться.
Дождь полил сильнее, но солдаты держали шеренгу: как сказал патрульный, было принято решение оставить оцепление еще на час – на всякий случай….
Установка мемориальной доски Густаву Маннергейму, инициированная давно покойным писателем Леонидом Власовым, и водруженная в ознаменование 100-летия начала Брусиловкого прорыва, завершилась

https://www.facebook.com/shkourenok/posts/10204771702770817?hc_location=ufi

Фокстротом "немецкой подстилки" и фашиста поздравили нас с праздником

Фокстрот нерасстрелянной блондинки с фашистом - полные дебилы, пардон май френч ©

Оригинал взят у gur_ar в Фокстротом "немецкой подстилки" и фашиста поздравили нас с праздником



  Телеканал "Россия", в предверии праздника День космонавтики, выпустил в эфир шоу "Танцы со звездами". Так и объявили, что передача праздничная. Т.е. планировалась как подарок российскому зрителю в честь 55-ти летия полета Юрия Гагарина в космос. Подарок получился весьма, мягко выражаясь, специфичным.

Collapse )

P.S. А вот флешмоб в честь юбилея Дня космонавтики в Пензе - люди выстроились в число 55